Торпедо

Воспоминания В. Третьяка о Р. С. Сахаровском

Затем судьба свела меня с Робертом Серафимовичем Сахаровским. В прошлом выдающийся хоккеист, долгие годы выступавший в горьковском «Торпедо», оставивший по себе добрую память как лучший бомбардир чемпионата 1960 года и как член знаменитой тройки нападения Сахаровский — Чистовский — Халаичев, он стал одним из лучших советских хоккейных арбитров. Мне часто приходилось судить вместе с ним, и я не раз просил Старовойтова по возможности назначать нас на матчи вместе. Так уж получалось, что при двойном судействе мы понимали друг друга не то что с полуслова — без слов! Настолько одинаковыми были толкования любых возникающих в ходе игры моментов, что, даже не видя друг друга, мы не сомневались в принятых решениях.

Еще одна заслуга Андрея Васильевича Старовойтова — переход в 1974 году на тройное судейство. В Канаде так судили уже давно, и мы видели, что втроем вести матч во всех отношениях лучше. Но одно дело видеть и даже понимать, другое — применять. Как всегда, отыскиваются скептики, с порога отвергающие любое, порой очень верное и сулящее немалую пользу начинание. Так и тут. Потребовались напористость Старовойтова, его авторитет, чтобы доказать целесообразность участия в матчах трех, а не двух арбитров.

Еще до официального перехода на тройное судейство у нас провели несколько проверочных игр. И мнения разделились. Противники новшества считали, что главный арбитр будет не в состоянии уследить за ходом игры, не станет поспевать за быстро меняющимися ситуациями в противоположных концах площадки. Ассистенты же не наделены полномочиями главного судьи. Короче говоря, новую систему судейства категорически отвергали.

— Как сможет судья фиксировать взятие ворот — самый сложный элемент хоккея, если он сплошь и рядом будет оказываться на почтительном расстоянии от них?! — утверждали критики.

Они и взяли на время верх. Но позже опять вернулись к проблеме тройного судейства, и тогда кое-что вспомнили. Когда судей было двое, нередко возникало различное толкование каждым из них конкретных моментов игры (тем и дорого было мне редкое в нашей практике единомыслие с Робертом Сахаровским!). Это вынуждало арбитров делить хоккейное поле пополам, чтобы соответственно делить и ответственность за принимаемые решения. Я на своей половине полновластный хозяин, коллега у себя творит суд скорый и правый. В конечном счете, всегда правы оба, так как вмешиваться в действия друг друга или оспаривать принятые решения не полагалось. А для игроков «Торпедо» это оборачивалось — и нередко — чистой несправедливостью: за одно и то же прегрешение на одной половине поля хоккеиста наказывали штрафом, а на другой миловали, потому что у судей имелись различные взгляды на характер нарушений и меру их пресечения.

Единоначалие при тройном судействе явилось прогрессом, шагом вперед. Весь ход матча был подчинен теперь воле и искусству одного главного арбитра, что исключило многие нежелательные моменты в оценке событий на льду. Это, понятно, повысило и ответственность главного судьи, потребовало от него значительного повышения физической подготовки.

Вспоминая матчи, проведенные в содружестве с Робертом Сахаровским, не могу не сказать, что у меня всегда было такое ощущение (мы не раз говорили об этом друг другу), что во всем, что касается хоккея, у нас нет ни малейших разногласий. Мы настолько хорошо понимали друг друга, что забывали о присутствии на льду товарища, коллеги. И ему, и мне казалось, что каждый из нас судит матч один.